В начале 2026 года Д.Трамп предложил ограничить процентные ставки по кредитным картам на уровне 10%, что хотя и не является новой идеей в политическом сообществе, но порядком всколыхнуло общественность. Особенно всполошились всемогущие финансисты-ростовщики, не желающие терять свои сверхдоходы и потому зарядившие интеллектуальную «обслугу» на деструкцию трамповской идеи.
Могучая рать неолиберальных профессоров, экспертов и аналитиков дружно по команде расчехлили свои орудия против трамповского популизма, грозящего осложнить поток ростовщических доходов от высоких процентов по кредиткам. По оценкам, такое ограничение может привести к снижению чистой прибыли JPMorgan, крупнейшего эмитента кредитных карт в США, на 20-25%.
Разумеется, в ход пошли «высоконаучные» измышления о работе «рыночного механизма». Потоком льются аргументы о вреде искусственного ограничения предложения. Дескать, ограничение цены кредита, подобно ограничению цены на бензин, сократит предложение и увеличит спрос.
Чтобы справиться с этим избыточным спросом, банкам придется нормировать кредитование, основывая свои решения на таких факторах, как предполагаемая платежеспособность заемщика или личные связи.
Конечно, желание заемщиков снизить процентные ставки, говорят неолиберальные аналитики, вполне естественно, но после этого никто не должен ожидать, что тот же объем кредита будет доступен по искусственно заниженной цене, угрожают они. Поэтому, поучают знатоки рыночного механизма, лучше установить цену, которую может выдержать рынок, и предоставить кредит всем нуждающимся, чем вообще лишать некоторые домохозяйства возможности брать кредиты.
Если отчаявшийся человек не может получить доступ к банковскому кредиту по ограниченной ставке, он все равно пойдет к недобросовестному ростовщику. Поэтому, даже при высокой процентной ставке кредит от регулируемого банка менее рискован, чем ростовщический беспредел, заключают финансисты-неолибералы.
А этот беспредел в современной Америке вполне себе процветает, т.к. у некоторых американских микрофинансовых организаций годовые процентные ставки могут достигать 500% (!!!) и этот невыносимый отзвук, казалось бы, давно ушедшей звериной ростовщической эпохи настолько раздражает просвещенную либеральную Америку, что МФО запрещены в шести штатах и округе Колумбия, а еще примерно в 10 штатах, в основном на северо-восточном побережье, их деятельность жестко регламентируется. Как правило, устанавливается потолок на процентную ставку в 36%.
Однако, следуя прорыночной логике и избегая злодеев из МФО, практически все существующие институты защиты заемщиков могут быть сочтены неуместными и избыточными, и тогда цивилизованные «инклюзивные» институты современного западного мира полетят в помойку истории, лет эдак на двести назад, когда отчаявшиеся люди в Британии регулярно соглашались стать наемными работниками у кредитора-ростовщика, которому не могли вернуть долг, чтобы избежать заключения в долговые тюрьмы, описанные в романах Ч. Диккенса.
Многие бедные рабочие соглашались на это еще до того, как влезали в огромные долги, как способ профинансировать свою транспортировку в Новый Свет. Однако в конечном итоге долговые тюрьмы и кабальное рабство были запрещены, и был создан институт личного банкротства как более эффективный и этичный способ урегулирования непогашенных долгов.
Поэтому, сторонники государственного регуляционизма расценивают пресловутое вмешательство в «священный» рыночный механизм кредитного рынка в виде сокращение предложения кредитов не таким уж плохим делом.
Возможно, регулирующие органы оказали бы домохозяйствам услугу, предотвратив взятие ими на себя таких долгов, которые им будет трудно погасить. Если же нормирование исключит из кредитования домохозяйства с высоким риском, тем лучше. Пусть учатся жить по средствам и не надеяться на халяву.
Многим домовладельцам в 2007 году было бы лучше, если бы тогда еще существовали отмененные в 1999 году Б.Клинтоном остатки Закона Гласса-Стиголла, регулирующие финансовые спекуляции. Но отсутствие государственного патернализма, искусственно облегченный доступ к ипотечному кредитованию, обоснованный «божественными» свойствами саморегулируемого финансового рынка, ввергли Америку в небывалый ипотечный кризис, переросший в мировую рецессию и последующий крах глобального миропорядка.
Спасибо, что читаете «Капитал страны»! Получайте первыми самые важные новости в нашем Telegram-канале или Вступайте в группу в «ВКонтакте» или в «Одноклассниках»
*
Написать комментарий
Китай, США и Европейский союз выбрали принципиально разные подходы к регулированию технологий. ЕС применяет подход, основанный на оценке риска. EU AI Act — первый комплексный закон об ИИ, классифицирующий системы по уровню риска. Целесообразность высока: предсказуемость правил позволяет инвестировать. Конструктивность ограничена: бюрократия (документация, аудиты) тормозит инновации стартапов. США придерживаются «инновация прежде всего». Минимальное прямое регулирование, добровольные обязательства компаний. Целесообразность очевидна: быстрое внедрение инноваций, технологическое лидерство. Конструктивность под вопросом: отсутствие федерального закона создаёт непредсказуемость, «лоскутная» регуляция штатов увеличивает стоимость комплаенса. Китай сочетает контроль с развитием. Точечное быстрое регулирование, государство ограничивает нежелательное и стимулирует желательное. Целесообразность высокая: баланс контроля и развития. Конструктивность средняя: цензура ограничивает креативность, но оперативность нормативных актов позволяет быстро реагировать. Сравнение. ЕС: предсказуемость, но торможение инноваций. США: максимум инноваций, но неопределённость. Китай: баланс, но ограничение креативности. Моя позиция. С точки зрения целесообразности каждый подход логичен. С точки зрения конструктивности наиболее сбалансирован китайский: оперативность + господдержка. ЕС слишком бюрократизирован, США — неопределённы.
Китайская модель – государственный дирижизм. Ее целесообразность в мобилизации ресурсов на опережающий рост через пятилетние планы и контроль инфраструктуры, однако конструктивность избирательна: система создает условия для национальных чемпионов, но подавляет низовую инициативу и непрозрачна для внешних игроков. Американская традиция строится на недоверии к бюрократии. Конструктивность – в судебном контроле и оценке регулирующего воздействия, породивших Кремниевую долину, но целесообразность сегодня сводится к геоэкономическому сдерживанию, а регуляторные «качели» между администрациями разрушают предсказуемость среды. Евросоюз реализует «принцип предосторожности» через глобальные стандарты (GDPR, AI Act). Имеет место высшая конструктивность: правила ЕС становятся мировым эталоном («Брюссельский эффект»). Целесообразность – в экспорте доверия. Недостаток – риск технологического отставания из-за избыточной зарегулированности. Таким образом, идеальной модели не существует. Конструктивная политика – это синтез: китайская стратегичность, американская защита конкуренции и европейская нормативная ответственность, адаптированные к собственной институциональной среде.
Статья показывает регуляторную политику Трампа как попытку ограничить финансовый капитал в интересах реального сектора и потребителей. С точки зрения европейцев и многих американских либеральных экспертов, такой подход выглядит как возврат государства в сферу, где рынок долгое время диктовал свои условия, особенно в вопросе защиты заемщиков и контроля над кредитными ставками. При этом в США и Европе подобные меры обычно оцениваются двояко: с одной стороны, они воспринимаются как социально оправданные и направленные против злоупотреблений банков, а с другой — как риск чрезмерного вмешательства в рыночные механизмы и снижение предсказуемости для бизнеса. Поэтому статья демонстрирует не просто конфликт Трампа с банками, а более широкий спор о том, что важнее — свобода финансового рынка или его жесткое государственное ограничение.
Европейская регуляторная политика традиционно ориентирована на защиту потребителя, обеспечение конкурентных рынков и экологическую устойчивость. Евросоюз использует широкий набор инструментов — директивы, регламенты, антимонопольные меры, стандартизацию и строгие процедуры оценки воздействия. С российской точки зрения такая модель имеет как очевидные преимущества, так и значимые ограничения, влияющие на восприятие её целесообразности и конструктивности. С положительной стороны, европейские правила способствуют повышению качества товаров и услуг, создают предсказуемую деловую среду и вынуждают компании учитывать общественные интересы. Для российских партнёров это может означать повышение стандартов производства и возможность выхода на рынки ЕС при соблюдении единых требований. Вопросы экологии и защиты данных, решаемые на законодательном уровне в Европе, задают полезную повестку, стимулирующую модернизацию и внедрение лучших практик. Вместе с тем европейская регуляторная архитектура нередко воспринимается как чрезмерно бюрократизированная и ориентированная на внутренние политические приоритеты, что снижает её конструктивность во взаимодействии с внешними партнёрами. Жёсткие санкционные механизмы, «де-рисорсинг» технологий и принципы «превентивной осторожности» могут превращаться в барьеры для совместных проектов и взаимной торговли. Для России это означает необходимость адаптации, но и поиск альтернатив: диверсификация поставок, развитие собственных стандартов и технологическа