Наряду с главной эволюционной закономерностью по перекладыванию физических рисков в социальные риски в мире начинает действовать обратный эффект – перелив социальных рисков в физические риски. Как на этот процесс влияют феномен экономического роста и демографический фактор? Какими видятся контуры новой модели развития, основанной на уменьшении численности населения?
1. Введение
Современная экономическая теория уже давно вышла на новые рубежи. Это проявляется, прежде всего, в том, что она становится все более глобальной в смысле своего предмета – она объясняет не локальные эффекты, а масштабные эволюционные процессы, протекающие на протяжении многих тысячелетий. Тем самым экономическая теория замахнулась на понимание социальной эволюции, закономерности которой имеют свои особенности. К данному моменту уже фактически достигнут консенсус в отношении того, что главными силами социальной эволюции выступают технологии (прежде всего, производственные технологии) и институты (прежде всего, экономические институты). Этот факт служит своеобразной точкой отсчета для дальнейших когнитивных построений. Чтобы проникнуть глубже в механизмы эволюции необходимо разобраться во взаимодействии технологий и институтов. Несмотря на кажущуюся простоту данной задачи, в ходе ее решения возникает множество проблем и неясностей.
Задача по раскрытию связи между технологиями и институтами актуализируется поразительными по своей масштабности природными и социальными катаклизмами, которые нуждаются в системном объяснении. Уяснению некоторых аспектов взаимного влияния технологий и институтов и посвящена данная статья.
2. Генеральная линия развития социума
Главный вопрос, который должен получить адекватный ответ, состоит в выяснении того, что первично – технологии или институты. На первый взгляд, институты являются вторичным феноменом, ибо институты, регламентируя права и обязанности субъектов, имеют смысл лишь тогда, когда уже есть какие-то блага и имеются технологии их производства. Однако некоторые авторитетные экономисты подвергают сомнению этот тезис. Так, например, Р.Лукас придерживается мнения, что институты возникают раньше технологических изменений и появления экономического избытка. По его мнению, излишек в обществе охотников и собирателей возникает не благодаря изменениям в физических методах производства, а, скорее, благодаря изменениям в правах собственности. Так, общество охотников, которому удалось установить и затем поддерживать частную собственность на охотничьи угодья, может создать «излишек дичи» без изменений в технологии охоты. Таким образом, приватизация охотничьих угодий или прав на собирательство предшествовала или, по крайней мере, развивалась параллельно сельскому хозяйству. В противном случае возникает сакраментальный вопрос: кто станет одомашнивать животное, если у любого есть право убить и съесть его?
На наш взгляд, ситуация обстоит несколько тоньше: технологии предоставляют потенциальную возможность создания излишка, после чего возникает институциональная дилемма по поводу того, как и за кем закрепить права на подобный излишек. Тем самым технологические знания все-таки предшествуют институциональным знаниям. В результате же решения институциональной дилеммы возникает тот или иной эффект в смысле скорости распространения технологий, что оказывает непосредственное влияние на все стороны социального бытия.
Серьезным развитием этого тезиса служит нетривиальное утверждение Д.Норта, которое можно считать одним из главных открытий в данной проблематике и определяет вектор эволюции общества. Суть тезиса Д.Норта состоит в том, что мир развивается путем перекладывания рисков из физического мира в мир социальный. Накапливаемые человечеством знания ведут к появлению новых технологий и росту власти над физическим миром, снижая тем самым неопределенность физической среды. Однако такие сдвиги ведут к формированию новых институтов и усложнению социальной среды, что становится источником совершенно новой, социальной неопределенности.
На протяжении многих десятилетий мы можем наблюдать разнообразные проявления этой глобальной тенденции. Сегодняшний человек уже не подвергается опасности быть разорванным саблезубым тигром, замерзнуть от холода при внезапном наступлении мороза; он не превозмогает тяготы льющегося на голову дождя или сыплющегося снега. Даже внезапные стихийные бедствия редко грозят ему неминуемой смертью. Не нужно современному человеку мучиться в многомесячных путешествиях в дальние страны и он не рискует погибнуть от голода из-за банального неурожая; минимизирована опасность летального исхода даже в случае обнаружения самой экзотической болезни. Все эти физические риски побеждены. Однако на их место пришли новые опасности. Например, можно быть сбитым машиной с пьяным водителем, даже стоя на автобусной остановке; можно погибнуть в авиакатастрофе из-за досадной ошибки пилота. Есть шанс получить шальную пулю в случае бандитской перестрелки, и нет гарантий, что тебя не погубит очередной разочаровавшийся в жизни маньяк. Все эти опасности порождены новым типом рисков – социальными рисками, связанными с несовершенством крайне усложнившейся социальной системы.
Открытие отмеченной генеральной линии развития социума имеет непреходящее значение, ибо позволяет понять фундаментальные закономерности функционирования человеческого сообщества. В частности, тезис Д.Норта недвусмысленно свидетельствует о том, что изменения физической среды предшествуют социальным изменениям, а технологические знания перерождаются в знания институциональные. В этом смысле социальные технологии всегда отстают от производственных технологий, что, собственно, и порождает социальные риски.
Картина эволюции по Норту подводит к вполне закономерному вопросу: а как долго могут риски перекладываться из физического мира в мир социальный? И не грозит ли такое развитие событий взрывом постоянно усложняющегося социального мира?
Надо сказать, что на эти вопросы вполне вразумительные ответы дает сам Д.Норт: борьба с неопределенностью, связанной с физическим окружением, дополняется борьбой с неопределенностью, вызванной возрастанием сложности людского окружения. Результатом нового вида борьбы является внедрение все более эффективных институтов. Речь идет о том, что по мере накапливания избыточных социальных рисков в экономической системе происходит «встряска» институтов с их последующим переупорядочиванием. Однако на этом вопросы не заканчиваются. Дело в том, что поиск и внедрение более эффективных институтов – это сверхсложный и до конца не понятный процесс. Никто не гарантирует, что требуемый новый институт возникнет вовремя или что новый институт будет таким, как надо. А что если этого не произойдет? А что если запаздывание прихода новых институтов будет огромным по времени? Куда денутся накопленные в системе избыточные социальные риски? Во что могут трансформироваться эти риски?
Частичный ответ на этот вопрос дает теория демократии Д.Дзоло, согласно которой политика представляет собой селективное регулирование социальных рисков. При этом политический процесс носит противоречивый характер и представляет собой тонкую балансировку полярных ценностей – личной безопасности и свободы, защиты политического режима и поддержания социального разнообразия, эффективности управления и соблюдения прав человека, и т.п. В современном понимании слова демократия состоит как раз в обеспечении разумного равновесия между указанными полярными ценностями.
По мнению Д.Дзоло, сохранению демократических институтов мешают эволюционные (внутренние) и общемировые (внешние) риски. Первые связаны с ростом сложности социальной системы, вторые – с шоками мирового масштаба, как например, демографический прессинг, рост неравенства между странами, массовая миграция населения, широкое распространение всех видов оружия, терроризм, экологические катастрофы и т.п. Квинтэссенцией концепции Д.Дзоло является утверждение, согласно которому на определенном этапе развития защитные функции политической системы сопряжены с чрезмерно высокими издержками по сравнению с преимуществами, которые они должны принести; высокие издержки порождаются возрастающей сложностью социальной системы. Отсюда вытекает вывод, что политические режимы для обеспечения личной безопасности граждан в дальнейшем будут вынуждены понижать сложность социальной системы за счет отказа от демократических принципов. Тем самым усложняющийся мир приводит к девальвации и самого понятия демократии, и конкретных демократических институтов. Следовательно, невозможность своевременного отыскания и внедрения эффективных демократических институтов чревата приходом к власти тоталитарных политических режимов.
Однако и этого еще не достаточно для ответа на поставленные ранее вопросы. А что если сложность социальной системы возрастет настолько, что даже самые жесткие тоталитарные режимы будут не в состоянии удерживать накопленные риски в некоем равновесии? Напрашивается очевидный ответ: социальная система, скорее всего, «взорвется» путем масштабных революций и войн. Данный тип социальной стабилизации мы имели возможность наблюдать на протяжении всей истории человечества. Специфика же современности состоит в том, что социальный мир стал глобальным, а потому любой социальный взрыв может стать фатальным.
Есть ли еще какие-либо альтернативы у современного мира?
3. Рост социальной и физической нестабильности и волатильности
Рост социальных рисков проявляется двояко – в форме нестабильности и повышенной волатильности. Первый аспект связан с увеличением частоты различных социальных катаклизмов, второй – с ростом перепадов в параметрах социального развития. Последние три десятилетия стали поистине рекордными в этом смысле. Например, в 1990-х годах разрушился Советский Союз, а с ним мировая система социализма – как военная, так и экономическая. В 1990 г. Ирак вторгся в Кувейт, после чего началась война в Персидском заливе; в 2003 г. началась новая война в Ираке. В 1999 г. началась бомбардировка Югославии. 2010-2013 годы ознаменовались приходом «арабской весны», в результате которой были свергнуты правительства Египта, Туниса, Ливии, Йемена. В 2013 г. затяжная война в Сирии переросла в сложный международный процесс урегулирования путем химического разоружения страны. В 2013 г. начались волнения и беспорядки в Турции. Таким образом, плотность социальных катаклизмов невероятно возросла.
Перепады в социальных параметрах также достигли астрономических величин. Для примера приведем Египет, который нес многомиллиардные потери из-за оттока туристов по причине политической нестабильности. Так, если в 2012 г. Египет посетило около 2,5 млн. россиян, а в июле 2013 г. численность российских туристов увеличилась еще на 24%, то к сентябрю 2013 г. их число уменьшилось на 70%, а к середине сентября их вообще практически не осталось. Такая амплитуда колебаний доходов способна разрушить любую экономику. Подобных примеров можно привести множество.
Обращает на себя внимание параллельный рост всевозможных природных катаклизмов. Приведем лишь несколько характерных примеров. Прежде всего, это аномальная летняя жара в Москве 2010 года. По своему размаху, уровню аномалий, продолжительности и последствиям данная жара не имела аналогов за более чем вековую историю наблюдений погоды. Среднемесячная температура июля приблизилась к норме июля для Египта, Саудовской Аравии и Арабских Эмиратов. Всего в течение лета максимальная температура воздуха в течение 44 дней превышала +30 градусов, из них 33 дня подряд, а 16 дней максимальная температура превышала +35 градусов; в среднем такое значение достигается 1 раз в 10-15 лет. Лето-2010 для Москвы стало самым жарким за всю историю наблюдений с 1879 года.
В 2013 г. возникло беспрецедентное наводнение в Хабаровском крае, в ходе которого были подтоплены 77 населенных пунктов. В зоне бедствия оказалось более 3 тыс. домом, более 7 тыс. приусадебных и дачных участков, 45,6 тыс. гектаров сельхозугодий, 28 участков автодорог. Из подтопленных районов спасатели вывезли 13,6 тыс. человек. В борьбе с последствиями стихии были задействованы 13,5 тыс. спасателей и военных, 2,2 тыс. единиц техники. В Комсомольске-на-Амуре вода в реке превышала 9 метров. Такого масштабного наводнения раньше не было.
Нечто похожее происходит по всему миру. Например, в сентябре 2013 г. в американском штате Колорадо вследствие продолжающихся наводнений более 500 чел. пропали без вести, 5 чел. погибли. За несколько дней в американском штате выпало столько осадков, сколько обычно выпадает за полгода. Президент США Б.Обама ввел в Колорадо режим чрезвычайной ситуации. В пострадавшие районы в помощь местным властям были направлены спасатели и техника. К спасательной операции подключились силы Национальной гвардии США и дополнительные полицейские подразделения. Работы осложнялись, так как многие дороги оказались непроходимы из-за оползней, спровоцированных разливом воды. Во многих местах оказались поврежденными телефонные антенны, обеспечивающие сотовую связь. Тысячи людей были эвакуированы. Такой масштаб природных аномалий является также беспрецедентным для данного района США.
Похожие примеры можно приводить сотнями; главное в них то, что нестабильность физической среды и амплитуда возникающих в ней эксцессов стала чрезвычайно высокой и имеет тенденцию к дальнейшему нарастанию. Более того, мы почти визуально можем наблюдать когерентность роста социальной и физической волатильности и нестабильности. Фактически в последние десятилетия разрушительные процессы в социальных и природных системах синхронизировались и идут параллельно. Это не может не наводить на мысль о наличии связи между двумя видами систем. При этом можно предположить, что в генеральной линии развития цивилизации что-то расстроилось. Похоже, что технологии уже не справляются со своей функцией подавления физических рисков, ибо риски со стороны природной среды откровенно нарастают. В чем же дело?
4. Формирование обратной связи в кибернетической системе «технологии–институты»
Возрастание роли антропогенного фактора ни для кого не секрет. Человеческая деятельность меняет физический и природный ландшафт, иногда совершенно непредсказуемо. Похоже, что начала формироваться устойчивая обратная связь в системе, когда социальные риски стали перекладываться в физическую среду. Фактически речь идет о переходе процесса в новое качество, когда «эффектом возврата» социальных рисков в природную среду уже нельзя пренебрегать. Схематично эволюционный процесс взаимодействия физической и социальной среды, технологий и институтов представлен на рис.1.
Долгое время технологии подавляли физические риски и повышали риски социальные, которые впоследствии подавлялись институтами. Соответственно имело место генеральная закономерность: чем меньше физические риски, тем выше социальные риски (эффект замещения). Тем самым действовала отрицательная прямая связь между двумя подсистемами – физической и социальной. Сегодня, когда сложность социума достигла некоторого критического уровня, институты не справляются со своей задачей, что запускает процесс непосредственного «просачивания» избыточных социальных рисков в физический мир. В этом случае формируется обратная положительная связь: чем выше социальные риски, тем больше физические риски (эффект дополнения) (рис.1).
Рис.1. Связь между физическими и социальными рисками.
Наличие в системе «природа–социум» отрицательной прямой и положительной обратной связей приводит к их борьбе – какая из них возобладает. По-видимому, вплоть до начала XXI века в основном «побеждала» прямая связь, обеспечивающая генеральную линию развития человечества. Следующие 10–13 лет прошли под знаком обратной связи, которая приводила к инверсии генеральной линии развития и чревата гибелью современной цивилизации.
Надо сказать, что усиление обратной связи в системе «природа–социум» связана с длительным и довольно интенсивным экономическим ростом. Напомним, что мир на протяжении 10 тысяч лет истории человечества находился в состоянии мальтузианской ловушки, для которой были характерны микроскопические темпы экономического роста и отсутствие роста душевого благосостояния. И лишь в последние 400 лет наблюдался рост производства, а по-настоящему активный рост – лишь в последние 200 лет. Уже сегодня многие экономисты, среди которых нобелевские лауреаты Д.Норт и Р.Лукас, говорят о том, что экономический рост является, скорее всего, аномальным явлением для человечества, а потому не исключено, что уже в самом скором будущем его потенциал иссякнет. Однако пока именно он лежит в основе механизма «включения» и поддержания обратной связи в системе «природа–социум».
Для иллюстрации механизма перекладывания рисков из социальной среды в физическую рассмотрим несколько типовых примеров. Первый из них связан с фрекингом – новейшим методом безводного разрыва пласта при добыче газа и нефти. Сланцевая добыча углеводородов в последние годы стала очень популярной в США. Однако американские специалисты пришли к выводу, что главной причиной более сотни землетрясений в городке Янгстаун в штате Огайо стал именно фрекинг. Подземные толчки жители Янгстауна впервые ощутили в конце 2010 года, когда там начали добывать сланцевую нефть. Сотрудники Колумбийского университета нашли доказательства очевидной связи между фрекингом и начавшейся после открытия в окрестностях города первой нефтяной скважины подземной активностью. Добывать сланцевую нефть новым способом в Янгстауне начали в декабре 2010 года; прошли считанные дни, и город начало трясти. Хотя зафиксированные толчки слабые и не причиняют серьезных разрушений, но сейсмологов тревожит тот факт, что подземная активность происходит на Среднем Западе США, на котором линий сброса, непременного спутника повышенной сейсмической активности, раньше не было. Хотя сейсмическая активность не началась на пустом месте, фрекинг стал своего рода катализатором землетрясений, расширив проходящую в этом месте небольшую линию сброса, о которой геологи не знали. Землетрясения в Огайо несильные, но ощущаются далеко за пределами штата. Сейсмологические станции фиксируют затухающие сейсмические волны даже в Пенсильвании. Есть опасения, что слабые толчки со временем могут перерасти в мощные землетрясения. Таким образом, рост мирового производства, его усложнение и конкуренция за энергоресурсы порождают такие технологии, которые в качестве побочного действия способны увеличивать физические риски.
Другой пример связан с радиоактивной аварией на АЭС «Фукусима–1», произошедшей в 2011 году в результате сильнейшего в истории Японии землетрясения и последовавшего за ним цунами. Как следствие этого события, имело место массовое заражение пищевых продуктов. Например, проверка рыбы (корюшки), выловленной в озере Акаги Онума, показала наличие в ней радиоактивного цезия, превышающего допустимую концентрацию более чем в 4 раза, хотя место улова находилось на расстоянии более 200 км от АЭС. Спустя 2 месяца после аварии в листьях чая, выращенного в провинции Гунме, зафиксировано 780 беккерелей цезия на килограмм сырья, что почти в 8 раз превышало норму. Обследование берегов рек и озер ряда гористых районов страны также показало повышенное содержания цезия, который, вероятнее всего, попал туда с дождевой водой, стекавшей с возвышенностей. Таким образом, атомная станция, долгое время стабилизирующая повседневную жизнь Японии, породила социальные риски далеко за пределами своего расположения.
Характерно, что в рассмотренных случаях источником новых физических рисков стали конкретные технологии. Между тем есть множество рисков, которые продуцируются одновременно многими технологиями и производствами. К числу таковых относится изменение климата земли, таяние льдов в Гренландии и Антарктиде, нарушение течений, развитие психических заболеваний и т.п.
Для иллюстрации скорости нарастания экологических рисков воспользуемся примерами Дж.Даймонда применительно к Китаю. Так, кислотные дожди в этой стране в 1980-е годы выпадали только в нескольких областях на юге и юго-западе; к началу XXI века они распространились на большую часть страны; в четверти всех городов Китая из осадков, выпадающих каждый год, больше половины выпадает в виде кислотных дождей. Число «красных потоков» в китайских морях – цветущего планктона, токсины которого ядовиты для рыб и других обитателей океана – сейчас увеличивается на 100 штук в год, тогда как еще в 1960-е годы увеличение составляло одну единицу за 5 лет. Между 1972 и 1997 годами река Хуанхэ пересыхала в нижнем течении 20 раз за 25 лет, а безводный период увеличился с 10 дней в 1988 г. до 230 дней в 1997 г. Увеличилась в Китае частота и интенсивность пылевых бурь: с 300 г. до н.э. до 1950 г. пылевые бури обрушивались на северо-западный Китай в среднем 1 раз в 31 год; с 1950 по 1990 гг. – 1 раз в 20 месяцев; с 1990 г. пылевые бури – ежегодное явление. Такое нарастание и уплотнение физических рисков является прямым следствием разросшегося и усложнившегося китайского производства.
Из приведенных примеров хорошо видно, что возросшая социальная нестабильность скупе с социальной волатильностью в сегодняшнем мире почти автоматически перекладывается в физическую нестабильность и волатильность.
5. Философские основания кибернетического цикла «технологии–институты»
Невольно хочется задать вопрос: почему так легко происходит процесс взаимного перекладывания рисков в физической и социальной среде?
На наш взгляд, методологические основы понимания данного процесса были заложены еще В.И.Вернадским в его учении о живом веществе. Суть его можно свести к тому, что число атомов, вращающихся в биосфере, постоянно. На самом деле постоянным является число атомов всей земной системы, включая живую и неживую природу. Соответственно все эти атомы постоянно образуют то живые, то неживые объекты. И те, и другие выстраиваются из одного и того же материала – ограниченного набора атомов. А потому и строгое различие между живым и неживым весьма условно, ибо все атомы Земли, как правило, попеременно послужили строительным материалом для живых и неживых объектов. Следовательно, некое внутренне единство двух миров – живого и неживого – является основой для перехода физических рисков в социальные и обратно. Между естественной неживой природой (физической средой) и естественной живой природой (социальной средой) возникают своеобразные интерфейсы – промежуточные элементы в виде искусственной неживой природы (технологий) и искусственной живой природы (институтов), которые и облегчают взаимную трансформацию рисков (рис.1).
Взаимный перелив физических и социальных рисков частично может быть объяснен и так называемым законом сохранения рисков, согласно которому минимизация индивидуальных рисков элементов системы повышает общесистемные риски вплоть до ее саморазрушения. Иллюстрируя это эмпирическое наблюдение, М.Г.Делягин приводит несколько примеров. Первый касается американского фондового рынка 2006-2008 годов, когда система деривативов на порядок понизила риски инвесторов в первоклассные корпоративные облигации по сравнению с рисками эмитентов, тем самым переведя индивидуальные риски на системный уровень; результатом этого процесса явился ипотечный кризис 2008 года. Второй пример связан с современной системой воспитания, которая направлена на избавление детей от опасности, но при этом порождает пассивность и инфантильность целых поколений. Третий пример дает медицина, где спасение больных людей разрушает генофонд развитых стран.
Пресловутый закон сохранения рисков чем-то напоминает закон сохранения энергии. В рамках такой трактовки вырисовывается следующая логика событий. В некой системе отдельные горячие элементы остывают (риски уменьшаются) и отдают свою тепловую энергию в окружающую среду, которая за счет этого нагревается (риски возрастают). Однако понятно, что такой эффект возникает только в замкнутой и ограниченной системе. Если же система не замкнута, то энергия (и риски) может безболезненно уходить из ее элементов и не вызывать системного кризиса. Из такой трактовки вытекает, что большую часть истории человечества Земля представляла собой открытую, незамкнутую систему, в которой действовала закономерность перетекания физических рисков в риски социальные. Однако состоявшаяся глобализация экономики в этом смысле ознаменовала «замыкание» системы, когда все элементы планеты оказались связанными воедино и безболезненно сбросить избыточные риски (энергию) просто некуда. В таких условиях физические риски (энергия) принимают форму социальных рисков (энергии) и снова возвращаются в физическую среду, т.е. начинает действовать закон сохранения рисков. Происходит своего рода бесконечное перемещение локальных рисков (энергий) по ограниченной системе с возникновением опасности разрушения всей системы. Таким образом, взаимное преобразование физических и социальных рисков представляет собой форму энергетических взаимодействий. Если же учесть, что население является воплощением социальной энергии и оно росло на протяжении всей истории человечества, то становится понятным тот факт, что социальный элемент планеты стал гипертрофированным и ведет к «перегреву» физической среды. Не удивительно, что сегодня наблюдается глобальное потепление и рост средней температуры Земли.
Любопытно, что в когнитивной (информационной) сфере применительно к отдельной личности и обществу в целом действует «обратный» закон сохранения рисков, порождающий так называемый главный парадокс эволюции (ГПЭ). Его суть состоит в том, что некая целостность (общество), поступательно развивается и усложняется (умнеет), в то время как ее элементы, т.е. части (индивидуумы), деградируют и упрощаются (глупеют). Речь идет о том, что действуют две разнонаправленные тенденции. Первая – рост технического и технологического уровня общества, а, следовательно, рост интеллектуального уровня людей. Другая тенденция – интеллектуальная деградация современного человека, которая связана со многими фактами, в частности, с потерей элементарной языковой грамотности.
В основе подобного расхождения эволюционных кривых в формировании личности и общества лежит различие между общим и частным (специальным) знанием. Дело в том, что знание неоднородно: есть общие знания о мире и, прежде всего, об обществе, включающие знание истории, мировоззрение, жизненную философию и моральные установки человека, а есть частные знания о том, что как работает, что где находится, как с этим обращаться и т.п. Специальные знания – это знания узкой профессиональной деятельности, полезные практические навыки. Общие же знания ответственны за общекультурный уровень человека, это его способность пользоваться не только знаниями своей узкой специальности, но всеми накопленными знаниями человечества в их принципиальном виде. Соответственно главное противоречие эволюции вызвано двумя противоборствующими трендами – накоплением частных знаний и разрушением общих знаний. Стремительная специализация знаний позволяет даже примитивным личностям преуспевать в своей узкой профессиональной области, что, в конечном счете, ведет к возникновению новых технологий. Тем самым накопление частных знаний приводит к технологическому прогрессу, который делает общество сильнее, а жизнь легче и комфортнее. Недостаток же общих знаний ведет к падению способности людей адекватно реагировать на события в общественной жизни. Потеря адекватности и социальной эффективности делает человека и общество более уязвимыми. Тем самым мы видим, что системные риски (переполнение частных знаний) также могут перекладываться на отдельные элементы системы (нехватка общих знаний у людей), что не мешает индивидуальным рискам снова возвращаться в форме системных рисков.
Таким образом, по аналогии с круговоротом энергии в природе мы можем наблюдать постоянный круговорот рисков в планетарном масштабе – между живой и неживой природой, между конкретным человеком и обществом и т.п.
6. Какие есть альтернативы развития?
Напомним, что, по мнению Д.Норта, режим устойчивого экономического роста является своего рода нонсенсом, неестественным явлением. Он справедливо полагает, что как его не было раньше на протяжении 10 тыс. лет, так и не будет в дальнейшем. В любом случае эра экономического роста должна скоро закончиться. Надо сказать, что в последнее время у такого мнения находится все больше сторонников. Но почему делается такой акцент на экономическом росте?
Дело в том, что сам режим роста (почти экспоненциального) представляет собой некий неустойчивый тип развития. Нельзя бесконечно расти в ограниченной системе, когдато этот режим должен смениться на противоположный. Между тем сегодня экономисты очень плохо понимают то, как мир будет существовать в условиях отсутствия роста.
Здесь уместно привести следующую аналогию из космологии. Как известно, космологические уравнения Вселенной дают три возможных типа расширения – параболический, эллиптический и гиперболический. Первые два соответствуют пульсирующей Вселенной, тогда как третий – неограниченно расширяющемуся космосу. Как это ни парадоксально, но именно третий тип развития характерен для нашей Вселенной, хотя этот вывод и нельзя считать окончательным. Это означает, что расширяющаяся экономика является своего рода макропроекцией расширяющегося мегамира. В этом смысле можно сколько угодно фантазировать, что будет, если остановить космологические расширение Вселенной или приостановить экономический рост, но теория никаких «хороших» готовых ответов на это не дает.
Тем не менее, «восстановленный» мир, в котором блокируется обратная связь между физической и социальной средой, в самых общих чертах вполне можно охарактеризовать. На наш взгляд, нулевой экономический рост вполне способен устроить всех, если при этом будет иметь место отрицательный прирост населения. В этом случае душевое богатство будет возрастать, а антропогенная нагрузка на окружающую среду – падать. Главная проблема такого типа развития – сжатие рынка, снижение прибыльности новых проектов и, как следствие, подрыв мотивации к инновационной деятельности. Детали реализации такого хода событий представляют собой самостоятельную тему обсуждения, однако нет никаких серьезных теоретических аргументов, что это в принципе невозможно.
Главная же практическая трудность реализации «спасительного» режима развития экономики состоит в том, что человечество пока не имеет положительного опыта эффективной депопуляции. Как правило, в людей встроено желание плодиться, иметь как можно больше детей. Любые перебои в демографической траектории до сих пор большинством людей воспринимаются как инфернальная опасность. Истоки такого мировоззрения лежат в древней истории человечества, когда в условиях примитивного вооружения жизнеспособность государства и этноса определялась численность его армии и, следовательно, численностью населения. Современные войны уже напрямую не завязаны на численность армии, а определяются ее технологической оснащенностью. Тем не менее, сложившийся стереотип продолжает доминировать, поддерживая губительную тенденцию к росту социальных и физических рисков.
Перенакопление человеческой биомассы чрезвычайно опасно. Для иллюстрации этого тезиса воспользуемся характерным примером, приводимым Д.Моррисом. Маленькие рыбки – колюшки – строят гнездо в водорослях и защищают пространство вокруг него от других самцов того же вида. В естественных условиях каждому самцу достаточно места, в связи с чем стычки с соперниками ограничиваются взаимными угрозами и практически никогда не доходят до драки. Но если гнезда в условиях аквариума придвинуть друг к другу слишком близко, то угрозы переходят в жесткое столкновение, в котором рыбы отрывают друг другу плавники. Из этого примера вытекает общее правило: в условиях чрезмерной тесноты все биологические виды проявляют повышенную агрессию. Тем самым чрезмерный рост населения объективно ведет к росту социальных рисков, которые рано или поздно принимают форму физических рисков.
Возрастающая плотность населения сродни человеческому зверинцу, в котором люди начинают страдать от множества раздражающих факторов. В частности, различные проявления такой болезни, как клаустрофобия, характерны для всех жителей городов. Начиная со второй половины XX века, ситуация многократно осложнилась. Это связано со следующим обстоятельством. Традиционно избыток населения ликвидировался двумя способами – посредством массовых войн и болезней. Однако создание атомного оружия стало сдерживающим фактором для масштабных войн, а развитие медицины привело к снижению смертности. В этом состоянии человечество находится уже около 70 лет, в течение которых происходил неуклонный рост населения. Тем самым два естественных способа нейтрализации избыточной человеческой биомассы оказались блокированными, а новые способы пока себя не проявили. Не исключено, что усиление обратной связи в системе «технологии–институты» на рис.1 представляет собой компенсацию указанного многолетнего ограничения. Вместо традиционных войн и болезней человечество получает внезапные ураганы, смерчи, невиданную засуху, проливные дожди, землетрясения, цунами и прочие катаклизмы.
Разумеется, «охладить» экономику довольно трудно без серьезных последствий. Как бы ни был опасен дальнейший экономический рост, но он дал человечеству слишком много, чтобы от него можно было легко отказаться. Например, обращает на себя такая корреляция: на протяжении примерно 10 тыс. лет письменной истории экономический рост отсутствовал, а ожидаемая средняя продолжительность жизни людей составляла около 25 лет [20]; период экономического роста совпал с колоссальным увеличением продолжительности жизни. Однако, похоже, сегодня потенциал экономического роста в значительной степени иссяк. Например, в США доля очень счастливых людей перестала расти с 1955 г., тогда как реальный душевой доход активно рос; по многих европейских ситуация не намного отличается. Тем самым увеличение материального богатства уже не ведет к улучшению жизни и росту ее качества. Следовательно, пришло время пересмотреть старую экономическую модель развития общества.
Есть ли шанс остановить рост населения и экономики?
Как ни странно, но опыт показывает, что это можно сделать даже без особого давления. Например, во многих европейских странах, достигших достаточно высокого уровня благосостояния, демографический прессинг естественным образом ослаб и это дает основания думать об успехе. Однако это положительное явление большинством людей трактуется как слабость старой цивилизации, начало (или завершение?) ее упадка, биологическое вырождение и т.п. Все это лишний раз говорит о том, что основная проблема в построении нового общества и предотвращении глобальной катастрофы состоит, прежде всего, в неправильном мышлении, сопряженном с архаичными представлениями о мире и примитивными иллюзиями.
Спасибо, что читаете «Капитал страны»! Получайте первыми самые важные новости в нашем Telegram-канале или Вступайте в группу в «ВКонтакте» или в «Одноклассниках»
*
Написать комментарий
В статье показано, как технологический прогресс и институциональные механизмы перестают дополнять друг друга и начинают накапливать взаимные противоречия. Е. Балацкий указывает, что экономическая система представляет собой неразрывное целое, где изменение в одной части порождает изменения в других. Ключевая проблема в том, что существующие институты — законы, административные процедуры, нормы поведения — не успевают адаптироваться к скорости технологических изменений, из-за чего противоречия не разрешаются своевременно и перетекают в системные сбои. Автор справедливо отмечает линейность развития институтов при скачкообразном характере технологий, что создаёт опасный разрыв в управлении. На мой взгляд, выход требует перехода к системному мышлению: внедрения адаптивных институтов, способных к быстрому пересмотру правил, оперативного мониторинга и гибких механизмов обратной связи, позволяющих не тушить кризисы постфактум, а заблаговременно предотвращать накопление рисков.
В статье показывается, как сложность современной экон.системы приводит к тому, что технологический прогресс и институциональные механизмы перестают дополнять друг друга и начинают накапливать взаимные противоречия. Е.Балацкий указывает на то, что экономическая система представляет собой неразрывное целое, где изменение в одной части порождает изменения в других. Ключевая проблема статьи заключается в том, что существующие институты – законы, адм.процедуры, нормы поведения – не успевают адаптироваться к скорости технологических изменений, из-за чего противоречия не разрешаются своевременно и перетекают в системные сбои. Автор указывает на линейность развития институтов, в то время как развитие технологий происходит «скачкообразно», что создаёт разрыв в управлении. В отличие от прошлых подходов, где акцент делался на росте или демографии, здесь важно понять, что проблема не в отдельных элементах, а в ошибочной логике управления, построенной на устаревших моделях, которые не учитывают нелинейность и взаимозависимость современных процессов. На мой взгляд, необходимо перестроить логику принятия решения, основываясь на системном мышлении: внедрение принципов прогнозирования, создание адаптивных институтов, способных к быстрому пересмотру правил в ответ на новые вызовы, оперативный мониторинг, кризис-менеджмент для заблаговременного предотвращения рисков и внедрение гибких механизмов обратной связи.
Основная идея заключается в том, что человечество вступило в фазу «контура саморазрушения»: созданные технологии и социальные институты более не компенсируют риски, а накапливают их, что грозит глобальной катастрофой. Технологии раньше уменьшали физические риски (голод, болезни), но создавали социальные (преступность, техногенные аварии). Институты (законы, нормы) сдерживали эти социальные риски. Теперь социальные риски начали напрямую перетекать обратно в физическую среду, создавая обратную связь. Для разрыва этого «контура саморазрушения» необходим переход к новым, более умным и гибким методам управления. Автор считает, что экономический рост не может быть бесконечным, поэтому как альтернатива рассматривается нулевой экономический рост, который сопровождался бы снижением численности населения, включающее плохо прогнозируемые риски. Опыт Японии и Италии убедительно демонстрирует, что устойчивое сокращение населения ведёт не к стабилизации, а к коллапсу пенсионных систем. Таким образом, ключевая проблема не просто в технологиях, а в том, как человеческие институты (законы, рынок, мораль) не поспевают за технологическим развитием, замыкая круг рисков и в том, что нельзя мыслить в устаревших линейных парадигмах, необходима системная перенастройка всех процессов: переход к эффективной саморегуляции и оперативному ответу на нарастающие вызовы. Нужен переход от жёстких иерархий к гибким, обучаемым структурам, способным разорвать порочный круг взаимного перекладывания рисков.
В статье рассматривается, как усложнение технологической и институциональной среды может оборачиваться не ростом устойчивости, а накоплением социальных рисков и кризисов. Автор показывает, что по мере роста сложности социальной системы усиливается риск того, что регулирующие механизмы начнут работать не на снижение, а на накопление социальных противоречий. Здесь уместно упомянуть мнение С.Бенуа, согласно которому регулирование представляет собой не только управление, но и борьбу за власть, легитимность и способ интерпретации проблем. Чем сложнее общественная система, тем труднее политическим институтам удерживать баланс между безопасностью, свободой, правами человека и управляемостью. В статье упомянут Д. Дзоло, который понимает политику как селективное регулирование рисков, а демократию как поиск равновесия между конкурирующими ценностями, прежде всего свободой и безопасностью, правами и эффективностью управления. В этой логике демократические институты уязвимы не только из-за внутренних усложнений социальной системы, но и из-за внешних факторов. В результате демократия и другие институты могут терять эффективность, а это повышает риск авторитарного или даже тоталитарного ответа на нарастающую сложность. Таким образом, если демократия не успевает адаптироваться к растущей сложности, общество может скатиться к более жесткому режиму управления.
В статье рассматривается разворот цивилизации, человечество долгое время перекладывало физические риски (хищников, голод) в социальные (преступность, техног. аварии). Но сегодня запустился обратный процесс - соц.риски проникают обратно в физ.среду, что приводит климатическому хаосу. Ключевая причина-значительное запаздывание институтов. Технологии развиваются стремительно, а институты (законы, нормы)-линейно. Ввиду Глобализации избыточные риски остаются. Действует «закон сохранения рисков»: снижая опасность для каждого (медицина спасает слабых), мы накапливаем напряжение на уровне системы. Эконом.рост, который был аномалией около 200 лет, стал главным катализатором обратной связи. Демографический фактор усугубляет ситуацию. Заблокировав традиционные пути сброса (войны и эпидемии) атомным оружием и медициной, человечество превратилось в перенаселенный «аквариум», где агрессия и риски ищут новый выход, и этот выход теперь через природу. Автор предлагает альтернативу:нулевой экономический рост и сознательная депопуляция. При сокращении населения душевое богатство может расти, а нагрузка на планету-падать. Главное препятствие не технологическое, а ментальное. Люди застряли в стереотипе «больше людей-сильнее государство», хотя в эпоху дронов и ИИ численность армии уже не решает ничего. Главный вывод:проблема не в недостатке ресурсов, а в неправильном мышлении. Европейский опыт естественной депопуляции воспринимается как упадок, хотя это мог бы быть спасительный переход
Современный мир зашёл в тупик: технологии и институты перестали работать как сбалансированная система. Долгое время прогресс позволял человеку побеждать физические угрозы — холод, болезни, голод. Но цена этого успеха — взрывной рост социальных рисков. Когда социальные институты перестают справляться с их масштабом, excess давления «перетекает» в природу: климат катастрофизируется, техногенные аварии учащаются, экологический баланс рушится. Получается замкнутый круг, где общество порождает природные угрозы, а они, в свою очередь, разрушают социальную стабильность. Мне кажется, главная ошибка современного мышления — вера в бесконечный экономический рост. Мы живём в ограниченной системе, но продолжаем вести себя так, будто планета безгранична. Рост дал нам комфорт и долголетие, но сегодня он стал источником системной угрозы. Глобализация закрыла «выход» для избыточных рисков: их больше некуда сбрасывать, и они накапливаются, пока не приведут к коллапсу. Спасение — не в ускорении развития, а в переходе к устойчивой модели, где снижение антропогенной нагрузки сочетается с укреплением институтов. Это требует отказа от архаичных установок, например страха перед сокращением населения, и смещения акцента с узких специальных знаний на общие, культурные, философские. Если не пересмотреть парадигму развития, нас ждут всё более частые кризисы — от локальных до глобальных. У нас есть шанс изменить траекторию, но только если мы успеем адаптировать мышление и институты быстрее, чем обратны
Технологии и институты оказались в опасной кибернетической петле: по мере роста благосостояния технологии смещали риски с природы в общество, а институты пытались эти новые социальные риски погасить. Однако при высокой сложности социума институциональные механизмы всё чаще не успевают, и избыток социальных рисков просачивается обратно в физическую среду через климатические сбои, экологические катастрофы, техногенные аварии. Это превращает привычную отрицательную связь меньше физического больше социального в порочный круг дополнения: социальные проблемы порождают новые физические угрозы, которые в свою очередь усиливают социальную нестабильность.
На текущий момент сложно однозначно определить технологию или фактор, который выступит своего рода «консервным ножом», ликвидировав замкнутость общества. Свертывание глобализации напрямую связано с ликвидацией капиталистического уклада социально-экономической жизни. Нельзя точно сказать, что последует за этим и каким образом будет произведен этот слом капитализма. Это может случиться как вследствие глобальной войны, а войны, как известно, неоднократно выступали локомотивом развития общества, в результате которой развитые капиталистические государства будут уничтожены, да и в целом существование человечества будет поставлено под угрозу, что вызовет в обществе и уцелевших государствах острую нужду и потребность в восстановлении, что заставит их массово отказаться от рыночных принципов и, возможно, даже сформировать некий новый наднациональный международный орган (как сейчас ООН), который будет распределять ресурсы между разрушенными войной государствами (или тем, что от них останется) скорее по коммунистическим, а не капиталистическим, принципам. При этом международная торговля вследствие военного конфликта станет почти невозможна либо резко снизится. Я не отрицаю также, что возможен и некий эволюционный вариант пост капиталистического устройства, что приведет к ликвидации глобализации и станет ключом к устранению рисков и проблем общества. Возможно, инициатором этой эволюции станет Китай, чей цикл накопления капитала уже начался.
Основной идеей данной статьи является попытка автора подсветить один из главных парадоксов развития современного общества как постоянно эволюционирующей социальной системы, который заключается в том, что в связи с изменением в последние десятилетия состояния этой социальной системы (здесь имеется в виду её переход в закрытое состояние вследствие экономических изменений и усилившейся глобализации) появляются трудноразрешимые проблемы, которые затормаживают развитие социальной среды и создают опасные ситуации, из которых общество на уровне, в том числе, государственных образований, не может найти выхода. В связи с тем, что закон сохранения рисков в современной общественной формации стал иначе влиять на общественное развитие (из-за того, что общество стало более закрытой структурой вследствие глобализации, которая связала все элементы общества, как физических лиц, так и разного рода экономические и государственные институты, воедино, сделало взаимозависимыми) усиливается социальная напряженность и неопределенность, наблюдается «перегрев» общества, что ведет к усилению самых разнообразных рисков и деградации сложившейся системы. Единственным решением этой проблемы является «вскрытие» нынешней общественной структуры, то есть замедление темпов глобализации и её устранение. Вопрос в том, посредством чего это может быть достигнуто
Данную статью отличает сильная сторона: автор верно подмечает, что технологии, снижая природные риски, создают новые социальные — этот тезис опирается на институциональную теорию Норта и концепцию «общества риска» Бека. Действительно, растущие угрозы показывают, как победы человечества над природой оборачиваются новыми угрозами. Однако автор размышляет в механистической, классической, парадигме развития, упрощая цепочку перекладывания рисков по линии «технологии - социальные риски - физические риски» - до линейного механизма. В реальности же возрастающая сложность вызовов и социальных систем говорит о необходимости рассмотрения системы перекладывания рисков в нелинейной парадигме. Так, например, высокая плотность населения порождает не только агрессивные девиации, но и, при ряде условий, высокую степень социальной кооперации, инновации и добровольное снижение рождаемости. В то же время предлагаемая автором депопуляция — может нести непрогнозируемые социальные риски, например, опыт Японии и Италии показывает, что устойчивое сокращение населения ведёт к коллапсу пенсионных систем, экономическому спаду в ряде системообразующих отраслей и т.д. Каким может быть решение? Вместо того чтобы следовать линейным парадигмам - сокращать чис-сть населения и стремиться к "нулевому росту", имеет смысл попытаться системно перенастроить сложные социальные механизмы через социальный инжиниринг, построение адаптивных, сетевых социальных структур с целью повышения социальной само-регуляции.
Одной из современных проблем, затрагиваемых в статье, является перенаселение планеты или перенакопление человеческой биомассы. Российский исследователь Владимир Вернадский в своем труде «Ноосфера» указывал на то, что накопленная биомасса составляет 600 миллионов тонн. Учитывая современный рост населения, сегодня эта цифра может быть существенно выше. Автор статьи указывает на то, что не так опасен рост численности населения, сколько увеличение плотности населения. При этом, возможно сосуществование большого количества людей по «точечной» модели, когда отдельные сообщества людей живут изолированными, дистанцированными друг от друга группами. Кроме того, вопрос остановки рост населения не имеет такой высокой значимости, поскольку природа - система саморегулируемая, и когда возникает недостаток продовольствия, соответственно падает рождаемость, и в будущем, и численность населения. Данный тезис подтверждается наблюдением того, что в условиях кризиса в странах падает рождаемость, (хотя есть и исключения в виде таких стран как Нигерия и Бангладеш, где уровень жизни не повлиял на рост численности населения). Основная мысль состоит в том, что численность населения закономерно будет переставать расти вместе с остановкой роста экономики. При этом важно учитывать, что экономическое развитие движется по цикличной модели: переживает периоды роста и упадка. Это, в свою очередь связано со сменой доминирования институциональных правил и развития технологий, о чем говорит автор в начале.
Главная идея статьи заключается в том, что развитие цивилизации долгое время снижало физические риски с помощью технологий, но одновременно увеличивало социальные риски — конфликты, нестабильность, перегрузку институтов. Сегодня этот процесс начал работать в обратную сторону: социальные проблемы все чаще приводят к физическим последствиям — экологическим катастрофам, климатическим изменениям и техногенным авариям. Автор считает, что причина этого — модель бесконечного экономического и демографического роста. Решение этих проблем возможно через переход к новой модели развития. Прежде всего необходима модернизация институтов: государственные и международные системы должны быстрее адаптироваться к технологическим и экологическим вызовам. Важную роль играет и концепция устойчивого развития — переход к экологичным технологиям, ресурсосбережению и снижению чрезмерного потребления. Также большое значение имеют образование и развитие критического мышления. Общество становится сложнее, но люди часто оказываются не готовы понимать последствия технологического прогресса. Поэтому важно развивать не только профессиональные навыки, но и общую культуру, ответственность и способность мыслить глобально. Снижение социальных рисков возможно через улучшение качества жизни, медицины и образования, что естественным образом уменьшает демографическое давление. В целом автор подводит к выводу, что человечеству необходимо отказаться от идеи бесконечного роста и перейти к более устойчивой модели развит
В статье Е. Балацкого рассматривается важная и тревожная идея: технологии, которые должны облегчать жизнь человека, со временем могут становиться источником новых проблем. Автор показывает, что технический прогресс сам по себе не гарантирует стабильности. Напротив, без развитых институтов, продуманного контроля и ответственности он способен усиливать кризисы и делать систему более уязвимой. На мой взгляд, решить эти проблемы можно с помощью современных методов управления. Прежде всего, необходимы стратегическое планирование и управление рисками, чтобы последствия технологических изменений оценивались заранее. Большое значение имеет цифровое управление, позволяющее быстрее анализировать ситуацию и принимать более точные решения. Также важно внедрять принципы устойчивого развития, при которых экономические, социальные и экологические интересы рассматриваются вместе. Кроме того, современное управление должно опираться на гибкость и способность быстро адаптироваться к новым вызовам. Если институты не успевают за развитием технологий, возникает разрыв между возможностями общества и его способностью ими управлять. Поэтому главная мысль статьи состоит не только в критике технологического прогресса, но и в необходимости усиливать качество управления, чтобы развитие было не разрушительным, а действительно полезным.
Статья поднимает очень важную проблему: развитие человечества не всегда ведёт к устойчивому прогрессу. Евгений Балацкий показывает, что технологии сначала помогают снижать физические риски, но затем, при слабости институтов, сами начинают порождать новые социальные и даже природные угрозы. Главная мысль статьи в том, что современный мир вошёл в опасный цикл, где рост сложности общества, экономики и населения увеличивает нестабильность системы в целом. С моей точки зрения, эта проблема может решаться прежде всего современными методами управления. Во-первых, необходим рискоориентированный подход: государство и бизнес должны не только реагировать на кризисы, но и заранее просчитывать их последствия с помощью цифровой аналитики, прогнозных моделей и мониторинга больших данных. Во-вторых, важно развивать адаптивное управление, когда решения быстро корректируются в зависимости от изменения внешней среды. В-третьих, требуется усиление институциональной устойчивости: прозрачные правила, эффективный контроль, экологическое регулирование и ответственность за технологические решения. Особенно важно, что управление сегодня должно быть не только эффективным, но и гуманным. Если новые технологии не сопровождаются обновлением институтов, они действительно могут привести к саморазрушению. Поэтому главный вывод статьи заключается в необходимости баланса между технологическим развитием, демографической политикой и качеством управления.
Статья Е. Балацкого «Технологии и институты: контур саморазрушения» предлагает оригинальный взгляд на эволюцию человечества через призму трансформации рисков. Автор развивает тезис Д. Норта о перекладывании физических опасностей в социальные: мы победили голод и саблезубых тигров, но породили новые угрозы – кризисы, техногенные катастрофы, преступность. Однако ключевая идея статьи – это формирование обратной связи. Сегодня избыточные социальные риски, с которыми не справляются устаревшие институты, начинают перетекать обратно в физическую среду, провоцируя природные катаклизмы. Примеры с фрекингом, вызывающим землетрясения, и аварией на «Фукусиме» наглядно иллюстрируют, как погоня за экономическим ростом замыкает систему. Автор смело использует аналогию с законом сохранения энергии: в глобальном мире риски некуда сбросить, они циркулируют и накапливаются, грозя саморазрушением. Даже гипотетический выход – нулевой рост и депопуляция – выглядит вызовом нашим архаичным стереотипам. Я вижу в этой работе несомненный плюс: она ставит фундаментальный междисциплинарный вопрос о пределах роста и синхронизации социальных и природных процессов. Это статья , котороя заставляет думать и спорить. Для экономиста это отличная иллюстрация того, как институциональная теория может выходить за привычные рамки, поднимая вопросы, к которым mainstream только начинает подбираться. Сильная, стимулирующая работа, пусть и не бесспорная.
Ключевой тезис статьи о «контуре саморазрушения» уже не кажется абстрактной теоретической моделью. Автор очень точно описал механизм инверсии: когда подавление физических рисков порождает лавину рисков социальных, а те, не найдя разрешения в устаревших институтах, возвращаются бумерангом в природу в виде климатических аномалий и техногенных катастроф. Мы действительно вошли в фазу, где закон сохранения рисков работает против нас: попытка тотально обезопасить жизнь каждого индивида лишь наращивает системную хрупкость глобального мира. Особо примечателен демографический императив, поднятый в финале. Тезис о том, что сжатие популяции при нулевом экономическом росте могло бы стать спасительным, остается крайне непопулярным. Однако события последних лет — от пандемийных шоков до сбоев в логистических цепочках — показали, что искусственная остановка роста происходит болезненно и не поддаётся «ручному управлению». Слабое место статьи, на мой взгляд, — это некоторая недооценка способности технологий создавать новые открытые системы. Все же цифровизация и потенциальный выход производств за пределы планеты могут временно разомкнуть «замкнутый контур», давая институтам шанс догнать прогресс.
Основная идея статьи В. Балацкого В своей статье «Технологии и институты: контур саморазрушения» автор исследует, как современная цивилизация попадает в парадоксальную ловушку. Технологии успешно спасают нас от одних угроз (голода, холода, болезней), но одновременно порождают новые, причём более сложные и глобальные. А институты — законы, нормы, регуляторы — просто не успевают подстраиваться под стремительно усложняющийся мир. В результате возникает опасная положительная обратная связь: социальные риски (кризисы, преступность, терроризм) начинают перетекать обратно в физическую среду, вызывая экологические катастрофы, техногенные аварии и даже землетрясения. Главный вывод: бесконечный экономический рост и усложнение общества вступают в противоречие с ограниченностью ресурсов планеты и нашим собственным демографическим давлением. Эта модель ведёт к нарастанию нестабильности — и в социальной, и в природной сфере. Дополнительные интересные тезисы: «Закон сохранения рисков» — как и энергию, риски нельзя уничтожить, можно только переместить. Снижая риски для одного человека или компании, мы неизбежно повышаем риски для системы в целом. Главный парадокс эволюции (ГПЭ) — общество в целом становится технологически «умнее», а отдельные люди — «глупее» в общекультурном смысле. «Человеческий зверинец» тоже заставляет задуматься… Статья действительно интересная и познавательная!
Статья «Технологии и институты: контур саморазрушения» производит впечатление не столько обычного публицистического текста, сколько попытки описать современный мир через большую историческую логику. Ее главный тезис заключается в том, что технологическое развитие, вместо обещанного прогресса и упорядочивания жизни, все чаще создает новые угрозы, а сами общественные институты оказываются не готовы к масштабам этих вызовов. В этом смысле автор поднимает действительно важный вопрос: почему рост возможностей человека все чаще оборачивается ростом нестабильности. На мой взгляд, сильная сторона статьи в том, что она хорошо фиксирует ключевую проблему современности — разрыв между скоростью технологических изменений и медлительностью политических и социальных институтов. Мы действительно живем в эпоху, когда технологии развиваются быстрее, чем нормы, правила и механизмы контроля. Это делает общество уязвимым: появляются новые риски в экономике, экологии, безопасности и даже в самой логике международных отношений. Автор справедливо обращает внимание на то, что прогресс нельзя оценивать только по количеству инноваций, если параллельно растет цена ошибок. Вместе с тем у статьи есть и слабые стороны. Прежде всего, она выглядит слишком категоричной: автор склонен объяснять сложные процессы одной общей схемой, тогда как реальная политическая и социальная динамика гораздо разнообразнее. Не все кризисы можно свести к действию технологий или к «саморазрушению» институтов.
Статья объясняет социальную эволюцию через взаимодействие технологий и институтов. Опираясь на тезис Д. Норта, автор показывает, что человечество развивается, перекладывая риски из физического мира в социальный: технологии подавляют физические угрозы, но усложняют общество и порождают социальные риски, которые затем гасятся институтами. Главная проблема в том, что институты хронически отстают от технологий. Когда сложность общества достигает критического уровня, институты перестают справляться, и накопленные риски начинают «просачиваться» обратно в физическую среду — возникает положительная обратная связь, тот самый контур саморазрушения, когда рост социальных рисков оборачивается чередой техногенных и природных катастроф. К этому добавляется фрагментация знаний: узкоспециальное знание растёт, а общее разрушается, из-за чего и люди, и системы становятся уязвимее. Двигателем процесса автор считает экспоненциальный экономический рост, неустойчивый в конечной системе. Снять остроту этих проблем способны современные подходы к управлению: переход от реактивных решений к предвидящему, адаптивному управлению и форсайт-сценариям; системное управление сложностью и комплексный риск-менеджмент (ERM) с цифровыми системами раннего предупреждения; принципы устойчивого развития и ESG, снижающие антропогенную нагрузку; управление знаниями и междисциплинарные команды против фрагментации компетенций; гибкое, итеративное проектирование институтов, способное догонять темп технологий.
Статья «Технологии и институты: контур саморазрушения» — это смелая попытка осмыслить глобальный кризис современной цивилизации через призму взаимодействия технологий и институтов. Автор утверждает, что человечество переживает качественный сдвиг: если раньше технологии снижали физические риски (природные угрозы), переводя их в социальные (через усложнение систем), то теперь избыточные социальные риски начинают «просачиваться» обратно в физическую среду, порождая новые природные катаклизмы. Статья обладает высокой концептуальной ценностью: она предлагает целостную кибернетическую модель «технологии–институты–природа», которая объясняет синхронизацию социальных и природных катаклизмов XXI века. Автор правомерно указывает на то, что демократические институты не успевают за усложнением социальной системы, что создаёт риск перехода к тоталитарным режимам или системным взрывам. Однако статья содержит серьёзные проблемы: Основные проблемы статьи 1. Технократический детерминизм и фатализм Автор сводит сложные политические процессы к кибернетическим циклам, игнорируя роль политической воли, идеологий и целенаправленных реформ. Идея о том, что демографическое сжатие — «спасительный режим», звучит этически сомнительно и политически утопично. Отсутствие эмпирической верификации Утверждение о «когерентности роста социальной и физической волатильности» подкреплено отдельными примерами но не систематическими данными. Никифорова Соня.
Статья Балацкого «Технологии и институты: контур саморазрушения» показывает, что технологии снижают физические риски, а институты — социальные, но в современных условиях границы размываются: технологический прогресс порождает новые риски (экологические, демографические), которые институты не успевают компенсировать. Возникает замкнутый контур саморазрушения. Основная идея: технологический рост не гарантирует устойчивости общества, если институты не адаптируются к усложнению системы. Проблема в дефиците адекватного управления, а не в технологиях. Решение через регуляторную политику возможно путём перехода к риск-ориентированному регулированию, повышения адаптивности институтов, согласования экономических, социальных и экологических целей, развития человеческого капитала и внедрения ответственных технологий с оценкой последствий на этапе разработки. Главный вывод: устойчивость общества определяется не скоростью технологического роста, а способностью институтов сдерживать его побочные эффекты и сохранять баланс между развитием и управляемостью.
Автор раскрывает противоречивую природу прогресса. Главная идея состоит в том, что технологии, созданные для снижения физических рисков, со временем порождают новые социальные угрозы. Человек защищается от голода, болезней и природной нестабильности, но создает сложные экономические, политические и технические системы. Они становятся источником аварий, конфликтов, экологических кризисов и институциональных сбоев. Поэтому прогресс выступает не только условием развития, но и механизмом накопления рисков. Ключевая проблема статьи – отставание институтов от технологических изменений. Правовые и управленческие механизмы не всегда успевают регулировать новые формы производства, энергетики, финансов и коммуникации. В результате общество не вырабатывает норм контроля и ответственности, а социальные риски возвращаются в физическую среду через загрязнение, катастрофы, изменение климата и истощение ресурсов. Для решения этих вопросов применимы три подхода. Институциональный подход предполагает гибкие правила регулирования технологий и распределения ответственности. Системный подход требует рассматривать риски во взаимосвязи экономики, политики и экологии. Подход устойчивого развития ориентирует общество не на рост любой ценой, а на баланс между инновациями, стабильностью и сохранением природы. Таким образом, статья показывает, что опасность исходит не от технологий как таковых, а от их опережающего развития при слабости институтов. Будущее общества зависит от соединения технического про
Автор утверждает, что цивилизация столкнулась с инверсией: раньше технологии побеждали физические риски (голод, хищники), превращая их в социальные (преступность, кризисы). Сегодня система замкнулась — избыток социальных рисков возвращается в физический мир (экокатастрофы, техногенные землетрясения). Возникла положительная обратная связь: институты не справляются, и накопленное напряжение грозит самоуничтожением. Единственный выход — нулевой экономический рост и осознанная депопуляция. Современные методы управления, с помощью которых можно справиться с описанными вызовами хотелось бы рассмотреть ниже: 1. Управление системными рисками (STEER) — анализ каскадных эффектов, чтобы гасить обратную связь на ранних стадиях. 2. Стратегия «умного сжатия» (OECD) — отказ от дотаций на умирающую инфраструктуру, переход на телемедицину и «серебряную экономику». 3. Планетарное сетевое управление — юридические «умные контракты» для синхронизации технологий и институтов, не допуская фатального отставания законов от техносферы.
Статья «Технологии и институты: контур саморазрушения» посвящена анализу влияния технологического развития и экономического роста на трансформацию системы рисков в современном обществе. Автор демонстрирует, что технологии способствуют снижению физических рисков, таких как голод, заболевания, зависимость человека от природной среды и естественных ограничений. Вместе с тем технологический прогресс порождает новые социальные риски, обусловленные усложнением экономики, институциональной структуры и общественных отношений. Ключевая проблема заключается в том, что социальные институты не всегда способны своевременно адаптироваться к стремительным технологическим изменениям. Вследствие этого социальные риски начинают вновь проявляться в физической среде в форме экологических кризисов, техногенных катастроф, климатических изменений и роста общей нестабильности. В статье рассматриваются примеры природных катаклизмов, аварии на АЭС «Фукусима», последствий фрекинга, а также экологических проблем Китая. В качестве возможного решения автор предлагает пересмотр концепции бесконечного экономического роста. Управление обществом, по его мнению, должно основываться на системном подходе, развитии адаптивных институтов, регулировании технологических рисков, экологической ответственности и долгосрочном стратегическом планировании. Таким образом, статья подчеркивает, что достижение устойчивого развития возможно лишь при сокращении разрыва между стремительным развитием технологий и более медленны
"Есть ли шанс остановить рост населения и экономики?", - спрашивает автор Балацкий. Есть не только шанс, но и эмпирический факт (см. рис. с гиперболой Хайнца фон Ферстера в ссылке 2 работы http://upload.rb.ru/upload/users/files/619997/5a0f1396eae4573bed6c428bc8dab64c.pdf), нашедший теоретическое обоснование в этой работе.
Посылал комментарий, но он не опубликован. Что-то не так? Не угодил? Оксанов